— Неужели, Марта? По-моему, говорил.

— Но ведь это было в ту ночь, когда мы оставались вместе, здесь.

— Не понимаю, как так могло произойти. Мы поужинали, потом слушали симфонии и пили вино до самого утра в Клубе.

— Я уверена, что ты был со мной, Леонард.

— Ты перебрала лишнего, дорогая. Кстати, может, ты ведешь дневник?

— Я не девочка.

— Ну, а что же ты тогда? Ни дневника, ни записей. Я был здесь в предыдущую или в следующую ночь, вот и все. Ну ладно, хватит об этом. Марта, давай выпьем.

Но ее не успокоили его объяснения. Она не могла бы заснуть от мысли и уверенности, что он был у нее ночью семнадцатого апреля. Конечно, это был нонсенс. Его не могло быть сразу в двух местах.

Оба они стояли, глядя на молоток, лежащий на полу. Она подняла его и положила на стол.

— Поцелуй меня, — неожиданно вырвалось у нее. Ей вдруг захотелось именно сейчас больше, чем когда-либо, быть уверенной в нем. Он обнял ее и сказал:

— Сначала бокал вина.

— Нет, — настаивала она и поцеловала его.

Да, оно было. Это различие. Невозможно было рассказать про это кому-нибудь или даже описать. Все равно, что стараться описать незрячему красоту радуги. Но в поцелуе произошел неуловимый химический процесс. Это уже не поцелуй мистера Леонарда Хилла. Он напоминал поцелуй Леонарда Хилла, но достаточно отличался, чтобы у нее включился и заработал какой-то подсознательный механизм сомнения. Что обнаружил бы анализ во влаге его губ? Нехватку каких-то бактерий? И, что касается самих губ, стали они мягче или тверже?

Что-то неуловимое.

— Хорошо, теперь вино, — сказала она и открыла бутылку. Налила полные стаканы. — Ой, ты не сходишь на кухню за салфетками?

Пока его шаги раздавались в другой комнате, она налила в его бокал стрихнин. Он вернулся с салфетками, проложил их под бокалы и поднял свой.